Профсоюз работников ТЭК

Профсоюз работников ГУП "Водоканал"

Профсоюз бортпроводников

Профсоюз летного состава "Пулково"

Профсоюз локомотивных бригад железнодорожников

Петербургская Эгида (Бесплатные юридические консультации по социально-трудовым вопросам)

Марксистская группа "Рабочая демократия"

Движение сопротивления Петра Алексеева

mailto: profinform-org@yandex.ru

Кронштадтская весна

В 1921-й год Страна Советов вступала изнемогая от очередного экономического и политического кризиса.

Бушевала деревня, для которой Советская власть означала продразверстку, то есть полное изъятие продовольствия: и “излишков” и семенного фонда. Поднялись вновь те самые, хлебные и сырьевые районы страны, завоеванием которых красные были заняты еще с 1918 года. Мятежами Антонова и Махно, восстаниями в Прикубанье и Поволжье, Западной Сибири и на Алтае, “красным бандитизмом” на Урале крестьянская Россия отвечала на организованный комиссарами грабеж. Сражались с красными дашнаки в Армении, моджахеды в Азербайджане, на Северном Кавказе и в Туркестане.

Против народа была брошена армия. “Бандитские” селения морили голодом, сжигали, обстреливали химическими снарядами. Целые волости подвергались порке или сгонялись в концлагеря. Повстанцы совершали дерзкие рейды по красным тылам, отмечая свой путь растерзанными телами комиссаров и коммунаров. Шла жестокая война, в которой обе стороны применяли клятвопреступления, заложничество, пытки и публичные казни.

В авангарде недовольства в городе шли рабочие. Власть не обеспечивала их элементарных потребностей. Нищенские пайки выдавались нерегулярно и неполностью. Совмещение работ запрещалось. Опытных рабочих переводили в трудармейцы либо трудмобилизованные и принуждали работать, где и сколько прикажут. Вокруг городов стояли заградительные отряды, грабившие как “спекулянтов” всех, кто вез из деревни хотя бы пару фунтов муки, выменяв ее на свой скарб или сделанные на простаивающих заводах зажигалки, кастрюли, пилы, молотки и т.п. Всякий протест заканчивался лишением пайков, высылкой в непромышленные губернии или Чекой.

И тем не менее официозные митинги все чаще принимали “неожиданное направление”, осаждаемые рабочими завкомы испуганно доносили наверх, что “может получиться печальная картина, за что ответственность с себя снимаем”. А на конференциях беспартийные делегаты ругали даже Совнарком, “позволяли себе антисемитские выпады”, призывали на помощь любую силу, “хоть самого черта”, лишь бы облегчить свое положение.

Особенно возмущало рабочих, что окончание войны улучшения не принесло. Комиссары праздновали победу и строили планы ГОЭЛРО. Город с ужасом ждал очередной весны: обычно она несла голод и стачки. В 21-м и то и другое началось в январе.

Коммунисты объясняли происходившее временными топливными и продовольственными затруднениями. На вопрос же, почему затруднения не прекращались с момента прихода их к власти, ссылались на козни контрреволюции.

Иначе считала оппозиция. Социал-демократы в прокламации “К голодающим и зябнущим рабочим Петрограда” писали: “Дело тут не в отдельных заминках и перебоях, а в каком-то общем большом пороке нашей государственной машины, которую штопаньем и заплатками не исправишь, которую надо лечить по-настоящему.”

Как лечить, говорилось в знаменитой резолюции меньшевика В.Каменского, начавшей свое победное шествие по Питеру с заводского собрания на “Лесснере” 14 февраля. Она требовала перевыборов Советов тайным голосованием, коалиции социалистических партий, свободы торговли, труда, передвижений, восстановления частной собственности, снятия заградотрядов.

Были и другие подобные рецепты, каждый раз, конечно, окруженные роем экономических требований. “Московская резолюция”, требовавшая вернуть Временное правительство, завоевала тысячи сердец на Рязано-Уральской железной дороге. Фабричные в Иваново-Вознесенске призвали к созыву Учредительного Собрания. Рабочие Питера приступили к возрождению внепартийного Собрания уполномоченных от фабрик и заводов, которое когда-то также стояло на платформе учредилки. А в Саратове большевики опрометчиво предложили бастующим заводам избрать общегородскую Контрольно-ревизионную комиссию для проверки складов. Комиссия из 300 рабочих (в том числе всего 3-4 коммуниста) на первом же заседании 7 марта перешла к обсуждению общих политических вопросов и, приняв резолюцию с требованием всевозможных свобод и перевыборов, предложила комиссару из Москвы П.Смидовичу сдать ей дела. Так в Саратове начался 2-недельный период контроля Советской власти рабочими. За этот короткий срок комиссия успела обревизовать не только склады, но также Чека и тюрьму, заставив коммунистов со страхом наблюдать, как от их режима не остается и помину.

Шла борьба за Советы рабочих и красноармейских депутатов. Возмущенные подтасовками красных тульские оружейники сорвали перевыборы в Горсовет. В Екатеринодаре коммунисты сами отменили начавшиеся было выборы, убедившись, что демократическим путем в Совдеп им не попасть. Петросовет, от греха подальше, и вовсе продлил свои полномочия. Где же Совдепы все-таки переизбирались, там наряду с коммунистическими возникали “беспартийные фракции”, в которых одновременно можно было встретить и бывших кадетов, и бывших социалистов, и бывших большевиков.

Коммунисты теряли места в правлениях кооперативов и профсоюзов. В Екатеринославе на губернской профсоюзной конференции социалисты получили половину мест, а в правление Союза металлистов рабочие торжествующе вернули меньшевиков. Небольшевистские правления были в ряде Всероссийских и губернских союзов: у железнодорожников, инженеров, маркшейдеров, медиков, печатников, связистов, совслужащих, табачников, химиков, в секциях пекарей, паровозников, врачей, учителей и т.д.

Итак, с февраля шквал стачек захлестнул десятки городов и железные дороги. Движение неуклонно росло. В Москве 23 февраля фабрика “Гознак”, в Питере днем позже Трубочный завод вышли на демонстрации. Начались снятия с работ, когда манифестанты проникали на близлежащие предприятия, взламывая закрытые охраной ворота, увлекая из цехов товарищей, избивая штрейкбрехеров. Так рабочее шествие росло как снежный ком, грозя захлестнуть весь город.

Солдаты выказывали поднявшимся горожанам явное сочувствие. Бедные коммунисты вынуждены были их разоружать, разувать, запирать в казармах. Надежда оставалась лишь на красных курсантов, этих львят стального наркома Троцкого. И будущие офицеры РККА оправдывали оказанное им высокое доверие. У них хватало духу стрелять не только в воздух.

На насилие пролетариат был готов отвечать тем же. Саратовские мастеровые обратились к партизанам с призывом объединиться в борьбе с общим врагом. Питерское Собрание уполномоченных совместно с подпольной организацией профессора В.Таганцева готовило в городе переворот. Кронштадтский пароходный завод примкнул к восставшим морякам. Волжские речники целыми группами бежали в крестьянские отряды. 11 марта в самом сердце пролетарского Донбасса – в районе Юзовки-Мушкетово вспыхнуло восстание шахтеров. Все это очень напоминало Девятьсот пятый год, только без войны с внешним врагом.

Помня уроки Революций, большевики старались лишить движение организующего ядра. Шли повальные аресты интеллигентов, деятелей кооперативного и профессионального движений, социалистов. Только меньшевиков было изъято по стране до 2000 человек. Направо и налево брались заложники, вводилось военное, а кое-где и осадное положение.

Арестовали авторитетных рабочих: М.Зимницкого, П.Колесникова, А.Михайлова, А.Смирнова, В.Худокормова и многих других. Впрочем, хватали вообще всех выделявшихся во время волнений мастеровых. В Питере всего за четыре дня, с 23 по 26 февраля разместили по тюрьмам 4 сотни пролетариев, причем вместе с одной из групп удалось “взять” даже стачечный фонд. О размерах дальнейших арестов говорит такой факт. Трамвайные парки, где особенно тщательно вылавливались “шептуны” и “бузотеры”, впоследствии за недостатком рабочих рук долго не могли наладить бесперебойную работу. Из крупного текстильного села Рассказова (Тамбовщина) после локаута выслали каждого шестого фабричного. В Пензе взяли 53 зачинщика рабочих волнений, в Саратове в одну из трех мартовских волн арестов – примерно 400, в Екатеринославе в марте – 250, в июне – еще 200, на Московском железнодорожном узле только в мае и по одной только линии: Рязано-Уральской – свыше сотни человек.

И, конечно, комиссары лили кровь. В Москве расстреляли манифестацию на Красной Пресне. В Саратове состряпали дело о “меньшевистско-эсеровском восстании”, подготовленном якобы Парижской биржей, казнив 28 человек официально (но бессудно) и многих втихую. Отправили на тот свет несколько сотен кронштадтских мастеровых и портовых рабочих. Жестокими были расправы также в Гомеле, Донбассе, Нижнем Новгороде, Одессе.

В столице в марте в связи с осадным положением было закрыто большинство заводов: бастовал чуть ли не весь город. В таких масштабах людей не выбрасывали на улицу ни при одной прежней власти. Коммунисты учреждений, слушатели Коммунистического университета имени Я.Свердлова были мобилизованы, вооружены и направлены на предприятия. Они дежурили на заводах, не пускали на них рабочих. Напряжение, по свидетельству комиссара В.Невского, было такое, что трое “свердловцев” сошли с ума.

Свихнуться было от чего. У многих коммунистов в голове не укладывалось, что против рабоче-крестьянской власти поднялись и рабочие, и крестьяне. Еще с осени 1920 года в партии началась дискуссия по профсоюзам, выявились крупные оппозиционные течения вроде “рабочей оппозиции”, опиравшейся на коммунистов “от станка”. К ней примыкали председатели ЦК Всероссийских профсоюзов металлистов (А.Шляпников), горняков (А.Киселев), работников земли (Н.Кубяк), текстильщиков (И.Кутузов), связистов (Ю.Лутовинов). Они критиковали установившийся режим за бюрократизм и репрессии, бестолковое управление и коррупцию, разврат и беспринципность.

Рядовые “рабочей оппозиции” шли дальше своих генералов. Они саботировали казавшиеся им контрреволюционными декреты и распоряжения, исключали из парторганизаций “руководящих работников”, организовывали стачки. “Генеральная линия” от подтасовок итогов голосований, затирания активистов оппозиции и здесь скоро сменилась увольнениями, ссылками и арестами. Скоро не было ни одного промышленного центра, откуда бы не выслали несколько десятков партийных рабочих.

Показательный эпизод. Как-то комъячейка завода “Динамо” в полном составе пришла в Московский комитет партии с протестом против оккупации завода чоновцами (против “присылки агитаторов”, как стыдливо назвал это в воспоминаниях ответственный работник МК И.Гронский). Рабочие ругались, швыряли партбилеты, а один из них спросил: “Что же вы, против рабочих пулеметы пустите в ход?” Гронский “не сдержался, сказав сгоряча: “Если вынудите, то пустим и пулеметы!” – Трепов! – крикнул кто-то.”

Гронский обиделся, пожаловался Ленину и получил блестящий ответ:

- А знаете, пожалуй, это правильно. Трепов защищал свой режим, а мы обязаны защищать свой, и конечно, Вы правы, что бунтовщиков мы обязаны привести в повиновение.

Ах, как чесались у наших комиссаров пулеметы! 30 мая в Пензе пролетарские треповы чуть было не потопили в крови огромный митинг. Спасла лишь отчаянная смелость группы железнодорожников, которые с криком “все равно умирать, ура!” - оттащили опешивших чекистов от пулеметов. В Екатеринославе произошла трагедия. Во время подавления голодных беспорядков 1 июня чекистам здесь также не удалось применить пулеметы (хотя готовились). Тогда из общей массы арестованных рабочих были выделены 50 “организаторов” и из славного “максима” расстреляны на берегу Днепра.

Как реагировали рабочие? Они валом валили из “своих” партии и комсомола. Скажем, за весну-лето из Самарской губернской парторганизации вышло, по официальным данным, 60% состава или 5000 человек. А число рабочих в питерском комсомоле упало с 9300 в декабре 1920 года до 5500 в мае 21-го.

Так как репрессии положения не выправляли, коммунисты вынуждены были пойти на уступки. Открывались склады, на свет Божий вытаскивались запасы Коминтерна. В Питере появились даже сгущенка и шоколад. Сначала “временно”, а потом и подтверждая декретами Совнаркома, освободили от трудовой повинности квалифицированных рабочих. Сняли ненавистные заградотряды. Объявили об отмене привилегированных пайков для номенклатуры (но оказалось – обман). Разрешили частные предприятия и вольные артели, совмещение работ и переход с одного завода на другой.

Начали признавать, что стачки могут быть чисто экономическими. И так непривычно было читать в газетах свободные от истерик сообщения о “конфликтах” и “временных приостановках работ” на каком-нибудь, например, Коломенском паровозном, заводе. В Костроме горком РКП(б) и вовсе размяк, смиренно, во всеуслышание! – через газету “прося” членов стачкома явиться на переговоры.

Наконец, ненадолго допустили широкие общегородские конференции беспартийных, где позволяли крыть себя почем зря. Ругателей, правда, как и прежде лечили арестами. Печать активно обсуждала “ошибки и недочеты местной власти”, “трудности социалистического строительства” и т.д. В Совдепы и профсоюзы до самого верха пустили беспартийных, так что чекистами и те и другие (даже ВЦИК Советов), потом очищались от “контрреволюционеров”.

Кронштадтская весна положила конец расколу в среде пролетариата, определив его единодушную оппозицию большевистской диктатуре. Прозванный Четвертой Революцией, этот протест, слившись с крестьянским валом, заставил большевиков, по словам Ленина, “отступить перед мелкобуржуазной стихией”, отказаться от политики военного коммунизма и перейти к нэпу. Пролетариат переживал подъем духа. Именно тогда стали стихийно возрождаться кассы взаимопомощи и артели, расти настроения за воссоздание “свободных” (термин из среды профсоюзной оппозиции) или “локальных” (по большевистскому профсоюзному лексикону) союзов по профессиям. Тогда же получил широкое распространение принцип беспартийного профессионального движения: ни с большевиками, ни с социалистами.

Рабочее движение Советской России вступало в новый этап. Борьба продолжалась.

Вадим Большаков